Неточные совпадения
— Да так-с! Ужасные бестии эти азиаты! Вы думаете, они помогают, что
кричат? А черт их разберет, что они
кричат? Быки-то их понимают; запрягите хоть двадцать, так коли они
крикнут по-своему, быки всё ни
с места… Ужасные плуты! А что
с них возьмешь?.. Любят деньги драть
с проезжающих… Избаловали мошенников! Увидите, они еще
с вас возьмут на водку. Уж я их знаю, меня не проведут!
— А давно вы больны? —
крикнул Илья Петрович
с своего
места и тоже перебирая бумаги. Он, конечно, тоже рассматривал больного, когда тот был в обмороке, но тотчас же отошел, когда тот очнулся.
И бегу, этта, я за ним, а сам
кричу благим матом; а как
с лестницы в подворотню выходить — набежал я
с размаху на дворника и на господ, а сколько было
с ним господ, не упомню, а дворник за то меня обругал, а другой дворник тоже обругал, и дворникова баба вышла, тоже нас обругала, и господин один в подворотню входил,
с дамою, и тоже нас обругал, потому мы
с Митькой поперек
места легли: я Митьку за волосы схватил и повалил и стал тузить, а Митька тоже, из-под меня, за волосы меня ухватил и стал тузить, а делали мы то не по злобе, а по всей то есь любови, играючи.
— А? Так это насилие! — вскричала Дуня, побледнела как смерть и бросилась в угол, где поскорей заслонилась столиком, случившимся под рукой. Она не
кричала; но она впилась взглядом в своего мучителя и зорко следила за каждым его движением. Свидригайлов тоже не двигался
с места и стоял против нее на другом конце комнаты. Он даже овладел собою, по крайней мере снаружи. Но лицо его было бледно по-прежнему. Насмешливая улыбка не покидала его.
У меня недоставало сил стащить его
с места, и я начинал
кричать: «Ату! ату!» Тогда Жиран рвался так сильно, что я насилу мог удерживать его и не раз упал, покуда добрался до
места.
Фока, несмотря на свои преклонные лета, сбежал
с лестницы очень ловко и скоро,
крикнул: «Подавай!» — и, раздвинув ноги, твердо стал посредине подъезда, между тем
местом, куда должен был подкатить линейку кучер, и порогом, в позиции человека, которому не нужно напоминать о его обязанности.
На разъездах, переправах и в других тому подобных
местах люди Вячеслава Илларионыча не шумят и не
кричат; напротив, раздвигая народ или вызывая карету, говорят приятным горловым баритоном: «Позвольте, позвольте, дайте генералу Хвалынскому пройти», или: «Генерала Хвалынского экипаж…» Экипаж, правда, у Хвалынского формы довольно старинной; на лакеях ливрея довольно потертая (о том, что она серая
с красными выпушками, кажется, едва ли нужно упомянуть); лошади тоже довольно пожили и послужили на своем веку, но на щегольство Вячеслав Илларионыч притязаний не имеет и не считает даже званию своему приличным пускать пыль в глаза.
При входе шумливой ватаги толстяк нахмурил было брови и поднялся
с места; но, увидав в чем дело, улыбнулся и только велел не
кричать: в соседней, дескать, комнате охотник спит.
Тимофей советовал бить передовых лошадей (мы ехали гусем), я посоветовал запрячь тройку рядом и ушел опять на холм петь, наконец ямщик нарубил кольев, и мы стали поднимать повозку сзади, а он
кричал на лошадей: «Эй, ну, дружки, чтоб вас задавило, проклятые!» Но дружки ни
с места.
Чрез полчаса стол опустошен был до основания. Вино было старый фронтиньяк, отличное. «Что это, — ворчал барон, — даже ни цыпленка! Охота таскаться по этаким
местам!» Мы распрощались
с гостеприимными, молчаливыми хозяевами и
с смеющимся доктором. «Я надеюсь
с вами увидеться, —
кричал доктор, — если не на возвратном пути, так я приеду в Саймонстоун: там у меня служит брат, мы вместе поедем на самый мыс смотреть соль в горах, которая там открылась».
Я думал, не оборвалась ли снасть или что-нибудь в этом роде, и не трогался
с места; но вдруг слышу, многие голоса
кричат на юте: «Ташши, ташши!», а другие: «Нет, стой! не ташши, оборвется!»
Всякий раз, при сильном ударе того или другого петуха, раздавались отрывистые восклицания зрителей; но когда побежденный побежал, толпа завыла дико, неистово, продолжительно, так что стало страшно. Все привстали
с мест, все
кричали. Какие лица, какие страсти на них! и все это по поводу петушьей драки! «Нет, этого у нас не увидите», — сказал барон. Действительно, этот момент был самый замечательный для постороннего зрителя.
Председатель вставал
с места и начинал корчиться; примеру его следовали другие; потом мало-помалу все начинали скакать, кружиться, петь и
кричать и производили эти неистовства до тех пор, покуда, совершенно измученные, не падали ниц.
Однажды во время какого-то соединенного заседания, имевшего предметом устройство во время масленицы усиленного гастрономического торжества, предводитель, доведенный до исступления острым запахом, распространяемым градоначальником, вне себя вскочил
с своего
места и
крикнул:"Уксусу и горчицы!"И затем, припав к градоначальнической голове, стал ее нюхать.
— А! Голопупенко, Голопупенко! —
закричал, обрадовавшись, Солопий. — Вот, кум, это тот самый, о котором я говорил тебе. Эх, хват! вот Бог убей меня на этом
месте, если не высуслил при мне кухоль мало не
с твою голову, и хоть бы раз поморщился.
Впечатление от высшего благородства его речи было-таки испорчено, и Фетюкович, провожая его глазами, как бы говорил, указывая публике: «вот, дескать, каковы ваши благородные обвинители!» Помню, не прошло и тут без эпизода со стороны Мити: взбешенный тоном,
с каким Ракитин выразился о Грушеньке, он вдруг
закричал со своего
места: «Бернар!» Когда же председатель, по окончании всего опроса Ракитина, обратился к подсудимому: не желает ли он чего заметить со своей стороны, то Митя зычно
крикнул...
— Именно! —
крикнул вдруг Митя
с места. — Это так, Алеша, так, я тогда об нее стучал кулаком!
А если сверху
крикнут: «Первый!» — это значит закрытый пожар: дым виден, а огня нет. Тогда конный на своем коне-звере мчится в указанное часовым
место для проверки, где именно пожар, — летит и трубит. Народ шарахается во все стороны, а тот, прельщая сердца обывательниц, летит и трубит! И горничная
с завистью говорит кухарке, указывая в окно...
Иман еще не замерз и только по краям имел забереги. На другом берегу, как раз против того
места, где мы стояли, копошились какие-то маленькие люди. Это оказались удэгейские дети. Немного дальше, в тальниках, виднелась юрта и около нее амбар на сваях. Дерсу
крикнул ребятишкам, чтобы они подали лодку. Мальчики испуганно посмотрели в нашу сторону и убежали. Вслед за тем из юрты вышел мужчина
с ружьем в руках. Он перекинулся
с Дерсу несколькими словами и затем переехал в лодке на нашу сторону.
Собрался народ, принесли три ковриги хлеба. Родня стала расставлять столы и покрывать скатертями. Потом принесли скамейки и ушат
с водой. И все сели по
местам. Когда приехал священник, кум
с кумой стали впереди, а позади стала тетка Акулина
с мальчиком. Стали молиться. Потом вынули мальчика, и священник взял его и опустил в воду. Я испугался и
закричал: «Дай мальчика сюда!» Но бабушка рассердилась на меня и сказала: «Молчи, а то побью».
Дерсу спешно поднялся
с места и, повернувшись лицом в ту сторону, что-то
закричал ей громким голосом, в котором я заметил нотки грусти, страха и радости.
Вот он выбрал время, как хозяин уехал; пошел после обеда за аул на гору, — хотел оттуда
место посмотреть. А когда хозяин уезжал, он приказал малому за Жилиным ходить,
с глаз его не спускать. Бежит малый за Жилиным,
кричит...
Я простился
с своими, сел в лодку, осмотрел, все ли мои припасы были по
местам, и
закричал: «Пускай!» Канаты подрезали, и шар поднялся кверху, сначала тихо, — как жеребец сорвался
с привязи и оглядывался, — и вдруг дернул кверху и полетел так, что дрогнула и закачалась лодка.
— Из упрямства! — вскричал Ганя. — Из упрямства и замуж не выходишь! Что на меня фыркаешь? Мне ведь наплевать, Варвара Ардалионовна; угодно — хоть сейчас исполняйте ваше намерение. Надоели вы мне уж очень. Как! Вы решаетесь наконец нас оставить, князь! —
закричал он князю, увидав, что тот встает
с места.
— А ты ступай к своему
месту, —
крикнул наконец Феклист Митрич на захмелевшего повара. — Гостю отдохнуть пора, а ты лезешь
с разговорами. Ступай же, ступай!
— Куда как так! Куда как так! — вскочив
с места и разводя руками,
закричала старая барышня по-куричьи, а потом громко захохотала.
Реже
кричали: «Это все ты! все ты!» Реже напоминали, что ему давно очистить
место пора, что
с его стороны бессовестно праздно проводить время, бременить землю, тогда как все кругом работает, в котле кипит.
— Ни за что в свете я за тебя, за гаденка, не пойду! —
кричала она, подступая к жениху
с кулаками, — так и в церкви попу объявлю: не согласна! А ежели силком выдадут, так я — и до
места доехать не успеем — тебя изведу!
— Вальс, вальс! —
закричала с своего
места Вера, большая любительница танцевать.
Паранька одна воротилась. Кошкой крадучись, неслышными стопами пробралась она пó мосту [Мостом называют большие холодные сени между переднею и заднею избами, в иных
местах — только пол в этих сенях.] к чулану, где у нее
с сестрой постель стояла. Как на грех скрипнула половица. Трифон услыхал и
крикнул дочь.
Закричал Захар пуще прежнего, даже
с места вскочил, ругаясь и сжимая кулаки, но дядя Онуфрий одним словом угомонил расходившихся ребят.
Меж тем Василий Борисыч в келарне
с девицами распевал. Увидев, что
с обительского двора съезжает кибитка Марка Данилыча, на половине перервал он «Всемирную славу» и кинулся стремглав на крыльцо, но едва успел поклониться и мельком взглянуть на уезжавшую Дуню. Смолокуров отдал ему степенный поклон и громко
крикнул прощальное слово. Она не взглянула. Как вкопанный стал на
месте Василий Борисыч. Давно из виду скрылась кибитка, а он все глядел вслед улетевшей красотке…
Стрелки выстроились. На балконе того дома, где жил попечитель, показалась рослая и плотная фигура генерала. Начались переговоры. Толпа все прибывала, но полиция еще бездействовала и солдаты стояли все в той же позиции. Вожаки студентов волновались, что-то
кричали толпе товарищей, перебегали
с места на
место. Они добились того, что генерал Филипсон согласился отправиться в университет, и процессия двинулась опять тем же путем по Владимирской и Невскому.
«Куда могла она пойти, что она
с собою сделала?» — восклицал я в тоске бессильного отчаяния… Что-то белое мелькнуло вдруг на самом берегу реки. Я знал это
место; там, над могилой человека, утонувшего лет семьдесят тому назад, стоял до половины вросший в землю каменный крест
с старинной надписью. Сердце во мне замерло… Я подбежал к кресту: белая фигура исчезла. Я
крикнул: «Ася!» Дикий голос мой испугал меня самого — но никто не отозвался…
Один из подводчиков, шедших далеко впереди, рванулся
с места, побежал в сторону и стал хлестать кнутом по земле. Это был рослый, широкоплечий мужчина лет тридцати, русый, кудрявый и, по-видимому, очень сильный и здоровый. Судя по движениям его плеч и кнута, по жадности, которую выражала его поза, он бил что-то живое. К нему подбежал другой подводчик, низенький и коренастый,
с черной окладистой бородой, одетый в жилетку и рубаху навыпуск. Этот разразился басистым, кашляющим смехом и
закричал...
— Ребят здесь свежуете, а?! —
кричал тот
с каким-то плачущим воем, судорожно топчась на
месте и тряся сжатыми кулаками. — Вы что
с моей девочкой исделали?
Все
закричали, зарадовались, а солдат, как стоял, так ни
с места, точно в столб обратился, не понимает ничего; не понял ничего и из того, что председатель сказал ему в увещание, отпуская на волю.
Через минуту отправился и Дарзан, условившись
с князем непременно встретиться завтра в каком-то уже намеченном у них
месте — в игорном доме разумеется. Выходя, он
крикнул что-то Стебелькову и слегка поклонился и мне. Чуть он вышел, Стебельков вскочил
с места и стал среди комнаты, подняв палец кверху...
Степь не была уже так хороша и свежа, как бывает весною и в самом начале лета, какою описывал ее мне отец и какою я после сам узнал ее: по долочкам трава была скошена и сметана в стога, а по другим
местам она выгорела от летнего солнца, засохла и пожелтела, и уже сизый ковыль, еще не совсем распустившийся, еще не побелевший, расстилался, как волны, по необозримой равнине; степь была тиха, и ни один птичий голос не оживлял этой тишины; отец толковал мне, что теперь вся степная птица уже не
кричит, а прячется
с молодыми детьми по низким ложбинкам, где трава выше и гуще.
Я отвечал на их поклоны множеством поклонов, хотя карета тронулась уже
с места, и, высунувшись из окна,
кричал: «Прощайте, прощайте!» Отец и мать улыбались, глядя на меня, а я, весь в движении и волнении, принялся расспрашивать: отчего эти люди знают, как нас зовут?
Я не только любил смотреть, как резвый ястреб догоняет свою добычу, я любил все в охоте: как собака, почуяв след перепелки, начнет горячиться, мотать хвостом, фыркать, прижимая нос к самой земле; как, по мере того как она подбирается к птице, горячность ее час от часу увеличивается; как охотник, высоко подняв на правой руке ястреба, а левою рукою удерживая на сворке горячую собаку, подсвистывая, горячась сам, почти бежит за ней; как вдруг собака, иногда искривясь набок, загнув нос в сторону, как будто окаменеет на
месте; как охотник
кричит запальчиво «пиль, пиль» и, наконец, толкает собаку ногой; как, бог знает откуда, из-под самого носа
с шумом и чоканьем вырывается перепелка — и уже догоняет ее
с распущенными когтями жадный ястреб, и уже догнал, схватил, пронесся несколько сажен, и опускается
с добычею в траву или жниву, — на это, пожалуй, всякий посмотрит
с удовольствием.
— Ne sortez pas de la ligne, à vos places, sacré nom…… [Не выходи за черту, по
местам, чорт возьми……] —
кричит французской капрал, и солдаты
с видимым неудовольствием расходятся.
— Как они подскочили, братцы мои, — говорил басом один высокий солдат, несший два ружья за плечами, — как подскочили, как
крикнут: Алла, Алла! [Наши солдаты, воюя
с турками, так привыкли к этому крику врагов, что теперь всегда рассказывают, что французы тоже
кричат «Алла!»] так так друг на друга и лезут. Одних бьешь, а другие лезут — ничего не сделаешь. Видимо невидимо… — Но в этом
месте рассказа Гальцин остановил его.
С мест не сходить, — чтобы через две минуты снова
крикнуть: — Батальон, в ружье.
— Он-с, — так же тревожно отвечал конторщик. Все встали
с своих
мест и торопливо пошли к мосту. Между тем форейтор Костик, проскакав половину моста, заметил господ и, подняв фуражку,
кричал...
— Дай сюда образ! —
крикнул, сорвавшись
с места, Егор Николаевич. — Дай я благословлю Лизавету Егоровну, — и, выдернув из рук старухи икону, он поднял ее над своею головой против Лизы и сказал...
— Мне нет дела, делается ли это у них или у вас, но я хочу этого! Слышите? Я хочу!.. —
крикнула она; вся раскрасневшись, быстро вскочила
с места, несколько раз прошлась по комнате и снова села.
— В ружье! —
крикнул с середины плаца Слива. — Господа офицеры, по
местам!
На этом
месте беседы в кофейную вошли два новые посетителя, это — начинавший уже тогда приобретать себе громкую известность Пров Михайлыч Садовский, который
с наклоненною немного набок головой и
с некоторой скукою в выражении лица вошел неторопливой походкой; за ним следовал другой господин, худой, в подержанном фраке, и очень напоминающий своей фигурой Дон-Кихота. При появлении этих лиц выразилось общее удовольствие; кто
кричал: «Милый наш Проша!», другой: «Голубчик, Пров Михайлыч, садись, кушай!»
Фаэтон между тем быстро подкатил к бульвару Чистые Пруды, и Егор Егорыч
крикнул кучеру: «Поезжай по левой стороне!», а велев свернуть близ почтамта в переулок и остановиться у небольшой церкви Феодора Стратилата, он предложил Сусанне выйти из экипажа, причем самым почтительнейшим образом высадил ее и попросил следовать за собой внутрь двора, где и находился храм Архангела Гавриила, который действительно своими колоннами, выступами, вазами, стоявшими у подножия верхнего яруса, напоминал скорее башню, чем православную церковь, — на куполе его, впрочем, высился крест; наружные стены храма были покрыты лепными изображениями
с таковыми же лепными надписями на славянском языке:
с западной стороны, например, под щитом, изображающим благовещение, значилось: «Дом мой — дом молитвы»; над дверями храма вокруг спасителева венца виднелось: «Аз есмь путь и истина и живот»; около дверей, ведущих в храм, шли надписи: «Господи, возлюблю благолепие дому твоего и
место селения славы твоея».